Дон (dr_eburg) wrote,
Дон
dr_eburg

Category:

Революционные хроники. Часть 2.

...Мой куоккальский дом, где Есенин провел ночь нашей первой встречи, постигла несколько позже (после смерти Есенина) та же участь. В 1918 году, после бегства Красной гвардии из Финляндии, я пробрался в Куоккалу (это еще было возможно), чтобы взглянуть на мой дом. Была зима. В горностаевой снеговой пышности торчал на его месте жалкий урод - бревенчатый сруб с развороченной крышей, с выбитыми окнами, с черными дырами вместо дверей. Обледенелые горы человеческих испражнений покрывали пол. По стенам почти до потолка замерзшими струями желтела моча, и еще не стерлись отметки углем: 2 арш. 2 верш., 2 арш. 5 верш., 2 арш. 10 верш. Победителем в этом своеобразном чемпионате красногвардейцев оказался пулеметчик Матвей Глушков: он достиг 2 арш. 12 верш. в высоту.

Вырванная из потолка с мясом висячая лампа втоптана в кучу испражнений. Возле лампы - записка: “Спасибо тебе за лампу, буржуй, хорошо нам светила”. Половицы расщеплены топором, обои сорваны, пробиты пулями, железные кровати сведены смертельной судорогой, голубые сервизы обращены в осколки, металлическая посуда - кастрюли, сковородки, чайники - доверху наполнена испражнениями. Непостижимо обильно испражнялись повсюду: на всех этажах, на полу, на лестницах, сглаживая ступени, на столах, в ящиках столов, на стульях, на матрасах, швыряли кусками испражнений в потолок. Вот еще записка: “Понюхай нашава гавна ладно ваняит”.

В третьем этаже - единственная уцелевшая комната. На двери записка: “Тов. командир” . На столе - ночной горшок с недоеденной гречневой кашей и воткнутой в нее ложкой.

...Руины моего дома и полуторадесятинный парк с лужайками, где седобородый Короленко засветил однажды в Рождественскую ночь окутанную снегом елку; где, гимназистом, я носился в горелки с Максимом Горьким и моей ручной галкой “Матрешкой” ; где я играл в крокет с Маяковским; где грызся о судьбах искусства с фантастическим военным доктором и живописцем Николаем Кульбиным; где русская литература творила и отдыхала, - исчезли для меня навсегда, как слизанные коровьим языком...

(с) Ю. Анненков
дневники 1918-го года


… мы с сестрой в Москве обзаводимся квартирантами: каждый угол во всех комнатах заполонён мешками с соломой и матрасами. Батареи полопались, водопровод отключён, уборные из-за сильных морозов вообще не функционируют. Воду для питья мы приносим из дальних источников.

Наши постояльцы не соблюдают даже простого порядка; вместо того чтобы отправлять свои естественные потребности в ведро, они беззаботно используют ближайший уголок в комнаие в качестве клозета. Когда температура в комнатах поднимается выше нуля, по всему дому распространяется адская вонь. Наши “гости” комментируют: “Ну, ничево…”

(с) О. Чехова
о событиях 1918-го года


По борьбе с грязью была объявлена неделя чистоты, и около советских бань стояла длинная очередь с узелками и вениками под мышками.

Ожидающие, нахохлившись под дождём и топчась по грязи, чтобы отогреть ноги, стояли, ожидая, когда откроется дверь и впустят следующую партию.

- Теперь мыть всех затеяли, вот каторга-то…
- Ведь что это за подлость: гонят народ силком да и только. Говорят, у кого расписки из бани не будет, тому обеда выдавать не будут.

(с) П. Романов
1920




Должно быть, шёл 1918 год, бесхлебный, смещённый, перевёрнутый. Мы, четыре девицы, решили ехать за мукой по Курской железной дороге. Мена вещей на еду была в те времена самой эффективной мерой в борьбе с голодом. Зима, холод, ранняя тьма, вокзал, толкотня, неразбериха, поезд “Максим Горький”, который неизвестно когда придёт, когда пойдёт. Подговорили высокого солдата за деньги помочь нам взобраться в телячий вагон. Он шёл по платформе большими решительными шагами и казался нам героем. Мы бежали за ним. Он подвёл нас к составу поезда, постоял, махнул рукой и скрылся. Наша мзда ему обошлась без труда.

(с) О. Мочалова
1918


- Здесь главное лицо – комиссарша Х, молодая девица, курсистка, не то телеграфистка – не знаю. Она здесь всё. Сумасшедшая – как говорится, ненормальная собака. Зверь. Все её слушаются. Она сама обыскивает, сама судит, сама расстреливает: сидит на крылечке, тут судит, тут и расстреливает… Неделю тому назад проезжал генерал. Бумаги все в порядке. Стала обыскивать – нашла керенку – в лампасы себе зашил. Так она говорит: “На него патронов жалко тратить… Бейте прикладом”. Ну, били. Спрашивает: “Ещё жив?” – “Ну, - говорят, - ещё жив”. – “Так облейте керосином и подожгите”. Облили и сожгли.

(с) Тэффи
о событиях 1918-го года


Попавший во владение лес срезали ещё зимой и весь разделили, искромсав на дрова с таким расчётом, что ежели вздумают отбирать, так чтобы и отбирать нечего было.

(с) П. Романов
1918


Ночи мои стали глуше, мертвеннее, страшнее. Самый сон мой сделался тяжёлым и беспокойным. Каждую минуту я притаивал дыхание, чтобы слушать, проехал ли мимо чекистский грузовик или остановился около дома?.. Когда я, обессиленный, засыпал, то мне виделись необыкновенные,странные сны, которым я благодарен до сих пор, - за то, что они изредка вырывали меня из заколдованного круга моей унылой жизни.

(с) Ф. Шаляпин
о событиях 1918-го года


Как всё это скучно-скучно! Как всё это надоело! Право, даже пожалеешь, что прошло то первое время, “весна” революции, когда мелкой дрожью стучали зубы, когда, замирая, прислушивались, проедет грузовик мимо или остановится у ворот, когда до тошноты билось сердце под удары прикладов в груди.

Теперь всё привычно, всё скучно до омерзения. Грубо, грязно и глупо.

(с) Тэффи
1919, Одесса


А здесь стояла тишь, как в сердце катакомбы.
Был слышен бой сердец. И в этой тишине
Почудилось: вдали курьерский нёсся, пломбы
Тряслись, и взвод курков мерещился стране.
Он.— “С Богом,— кинул, сев; и стал горланить, к чёрту -
Отчизну увидав,— чёрт с ней, чего глядеть!
Мы у себя, эй жги, здесь Русь, да будет стёрта!
Еще не всё сплылось, лей рельсы из людей!
Лети на всех парах! Дыми, дави и мимо!
Покуда целы мы, покуда держит ось.
Здесь не чужбина нам, дави, здесь край родимый.
Здесь так знакомо всё, дави, стесненья брось!”
Теперь ты — бунт. Теперь ты — топки полыханье.
И чад в котельной, где на головы котлов
Пред взрывом плещет ад Балтийскою лоханью
Людскую кровь, мозги и пьяный флотский блёв.

(с) Б. Пастернак
1918


…матросы, присланные к нам из Петербурга, совсем осатанели от пьянства, от кокаина, от своеволия. Пьяные, врываются к заключенным в чрезвычайке без приказов начальства и убивают кого попало. Недавно кинулись убивать какую-то женщину с ребенком. Она молила, чтобы ее пощадили ради ребенка, но матросы крикнули: "Не беспокойся, дадим и ему маслинку!" - и застрелили и его. Для потехи выгоняют заключенных во двор и заставляют бегать, а сами стреляют, нарочно делая промахи.

(с) И. Бунин
1919, Одесса


http://www.lib.ru/POEZIQ/HLEBNIKOW/tekst/poemy/214.htm

(с) В. Хлебников
1921


Социалистический рай начался с продажи рабынь на местном базаре – на том самом месте, где при генуэзцах и турках продавали русских рабов.

Трапезундские солдаты привезли с собой орехи и турчанок. Орехи – 40 р. пуд. Турчанки – 20 р. штука.

(с) М. Волошин
1918, Феодосия


Вялой прозой стала роза,
Соловьиный сад поблёк,
Пропитанию угроза –
Уж железных нет дорог,
Даже (вследствие мороза?)
Прекращён трамвайный ток,
Ввоза, вывоза, подвоза –
Ни на юг, ни на восток,
В свалку всякого навоза
Превратился городок, -
Где же дальше Совнархоза
Голубой искать цветок? –

В этом мире, где так пусто,
Ты ищи его, найди,
И, найдя, зови капустой,
Ежедневно в щи клади,
Не взыщи, что щи не густы –
Будут жиже впереди…

(с) А. Блок
6 декабря 1919-го года


Убогий быт Москвы, разбросанные заборы, тропинки через целые кварталы, люди с салазками, очереди к пайкам, примус (“Михаил Михайлыч, верный мой примус!”), “пшёнка” без масла и сахара, на которую и взглянуть мерзко.

Именно вот тогда я довольно много читал Петрарку, том “Canzonieri” в белом пергаментном корешке, который купил некогда во Флоренции, на площади Сан-Лоренцо, где висят красные шубы для извозчиков и бабы торгуют всяким добром, а Джованни делле Банде Нере сидит на своём монументе и смотрит, сколько сольди взяла с меня торговка. Думал ли я, покупая, что эта книга будет меня согревать в дни господства того Луначарского, с которым во Флоренции же, в это время мы по-богемски жили в “Corona d’Italia”, пили кианти и рассуждали о Боттичелли?

(с) Б. Зайцев
воспоминания 1920-го года


Оттого и маемся без хлеба, что насели нам на шею такие-то вот говоруны.

(с) П. Романов
1918


Вспоминали хлеб последних московских дней, двух сортов: из опилок, рассыпавшийся, как песок, и из глины – горький, зеленоватый, всегда сырой…

(с) Тэффи
о событиях 1918-го года


Нет, это не должно умереть для потомства: дети Лозинского гуляли по Каменноостровсому – и вдруг с неба на них упал фунт колбасы. Оказалось, летели вороны – и уронили, ура! Дети сыты – и теперь ходят по Каменноостровскому с утра до ночи и глядят с надеждой на ворон.

(с) из дневников К. Чуковского
май 1919


Шёл через базар – вонь, грязь, нищета, хохлы и хохлушки чуть не десятого столетия, худые волы, допотоптые телеги – и среди всего этого афиши. Призывы на бой за третий интернационал. Конечно, чепухи этого не может не понимать самый паршивый, самый тупой из большевиков. Сами небось покатываются от хохота.

(с) И. Бунин
15 мая 1919-го года


На вокзалах приходилось прыгать через тела: лежали тифозные, беженцы, мешочники.

Вот этот кудрявый паренёк ешё вчера пел:

Смело мы в бой пойдём
За власть Советов…

Теперь он горланит:

Смело мы в бой пойдём
За Русь святую
И всех жидов побъём
Напропалую.

Ни в какой бой он не собирался и не собирается; он торгует валенками, украденными на складе.

(с) И. Эренбург
1919


В декабре 1920 г., на “трудмобилизации” в Притыкине, предложили мне, как человеку “письменному”, поступить писарем в Каширу. Жене предложили заняться рубкой леса.

(с) Б. Зайцев
1921


Наркомпрос предложил мне работу педагога в колонии “III Интернационал”… Там жили несчастные дети, сироты. Всех их недавно подобрали на улицах – забитые, напуганные погромами, ослеплённые сверканьем ножей, которыми резали их родителей, оглушённые грохотом разбиваемых стёкол, свистом пуль, предсмертными воплями и мольбами их папы и мамы. У них на глазах выдирали бороду отцу, насиловали сестру, а потом вспарывали ей живот…

Вот они, эти дети.

(с) М. Шагал
1919


Мой день: встаю – верхнее окно еле сереет – холод – лужи – пыль от пилы – вёдра – кувшины – тряпки – везде детские платья и рубашки. Пилю. Топлю. Мою в ледяной воде картошку, которую варю в самоваре. (Долго варила в нём похлёбку, но однажды засорила пшеном так, что потом месяцами приходилось брать воду сверху, снимая крышку, ложкой.) Самовар ставлю горячими углями, которые выбираю тут же из печки. Хожу и сплю в одном и том же коричневом, однажды безумно-севшем, бумазейном платье, шитом весной 17-го года…

(с) из дневников М. Цветаевой
1919


<Я> посмотрела на платье. Оно было из какой-то удивительно скверной кисеи.

- Отличное платье. Очень мило.
- А знаете, что это за материя? Или вы воображаете, что здесь вообще можно достать какую-нибудь материю? Здесь даже ситца ни за какие деньги не найдёте. Так вот, эта материя – аптечная марля, которая продавалась для перевязок.

Я не очень удивилась. Мы в Петербурге уже шили бельё из чертёжной кальки. Как-то её отмачивали, и получалось что-то вроде батиста.

Милое, вечно женственное! Эдельвейс, живой цветок на ледяной скале глетчера. Ничем тебя не сломить! Помню, в Москве, когда гремели пулемёты и домовые комитеты попросили жильцов центральных улиц спуститься в подвал, вот такой же эдельвейс – в подполье, под плач и скрежет зубовный – грела щипцы для завивки над жестяночкой, где горела за неименем спирта какая-то смрадная жидкость против паразитов.

Такой же эдельвейс бежал под пулемётным огнём в Киеве купить кружево на блузку. И такой же сидел в одесской парикмахерской, когда толпа в панике осаждала пароходы.

Помню мудрые слова:

- Ну да, все бегут. Так ведь всё равно, не побежите же вы непричёсанная, без ондулясьона?!

(с) Тэффи
1919, Новороссийск


Когда поделили помещичью землю и прошло некоторое время, мужики опять стали жаловаться на малоземелье.

(с) П. Романов
1919


В закуте деревянного барака, играющей роль уборной господ артистов… мы смотрели в щёлочку на нашу публику.

В певых рядах - “генералитет” и “аристократия”. Все в коже (я говорю, конечно, собственной, человеческой, а о телячьей, бараньей, словом, революционой коже, из которой шьются куртки и сапожищи с крагами). Многие в “пулемётах” и при оружии. На некоторых по два револьвера, словно пришли не в концерт, а на опасную военную разведку, вылазку, на схватку с врагом, превосходящим силами.

(с) Тэффи
о событиях 1918-го года


Из горевших и обстрелянных домов выбегало довольство и в ужасе шарахалась нужда,- и оба попадали под огонь пулеметов. С каждым выстрелом - ближе к победе, меньше врагов. Из отельчика в доме, где была и столовая, выползли и заметались с узлами десять старух; одни убежали, прикрывшись шалью от свинцового дождя; другие умерли со страху; третьи наглотались пуль или сгорели,- ближе стала свобода. Горсть молодых солдат из углового дома стреляла в горсть молодых юнкеров напротив; кого убили, кто успел проскользнуть вдоль стены и скрыться,- еще на миг приблизилось гадаемое царство братства и равенства.

Закинув руки и отбросив ружье, лежал на дороге убитый солдат, смеясь зубами небу; он так и не узнал, за чью правду пал и какая сторона причислит его к павшим своим героям. А под прикрытием уступа ворот покашливал и плевал кровью белый мальчик в папахе, перед тем стрелявший из ружья, весело и задорно, все равно в кого и куда, и по юнкерам, и по всякой скользящей тени, и по брату, и по бабушке, больше мимо, шлепая пулю о штукатурку дома,- а теперь сам с пулей в легком, уже не жилец,- прощай, бедный глупый мальчик! - И еще на шаг ближе подошла свобода.

(с) М. Осоргин
о московских событиях октября 1917 года


В начале лета Умань взята большевиками. В неё входит полк №1. Начинаются обыски, аресты, грабежи.Какие-то пьяные солдаты входят в дом Юрия, делают обыск, натыкаются на ручную гранату, конечно, не заряженную (Юрий привёз её с фронта для показа), объявляют его детей подлежащими расстрелу и выстраивают их в столовой. Один из солдат (офицера с ними не было) подходит к Николе с грубым, угрожающим жестом. Никола (ему было восемнадцать лет) останавливает его словами: “Расстрелять можешь, а ударишь, получишь сдачи!” Несколько солдат окружают его и ведут к начальству. Девочки и Настенька убегают в свою комнату и запирают за собой дверь. Их служанка Полечка, девушка малоросска, приглашает оставшихся солдат в погреб и угощает вином. Когда они, ещё более пьяные, возвращаются и ломятся к детям, дети выскакивают в окно и убегают с Нстенькой и панной Людвигой к нашим друзьям Войцеховским. Пьяные солдаты засыпают.

(с) Баронесса М.Ф. Мейендорф
о событиях 1919 года


Когда это было? Вот уже год скоро. День был тогда холодный. Лили дожди - зимние дожди с дремуче-черного Бабугана. Покинутые кони по холмам стояли, качались. Белеют теперь их кости. Да, дожди... и в этих дождях приехали туда, в городок, эти, что убивать ходят... Везде: за горами, под горами, у моря - много было работы. Уставали. Нужно было устроить бойни, заносить цифры для баланса, подводить итоги. Нужно было шикнуть, доказать ретивость пославшим, показать, как "железная метла" метет чисто, работает без отказу. Убить надо было очень много. Больше ста двадцати тысяч. И убить на бойнях.

Не знаю, сколько убивают на чикагских бойнях. Тут дело было проще: убивали и зарывали. А то и совсем просто: заваливали овраги. А то и совсем просто-просто: выкидывали в море. По воле людей, которые открыли тайну: сделать человечество счастливым. Для этого надо начинать - с человечьих боен.

И вот - убивали, ночью. Днем... спали. Они спали, а другие, в подвалах, ждали... Целые армии в подвалах ждали. Юных, зрелых и старых - с горячей кровью. Недавно бились они открыто. Родину защищали. Родину и Европу защищали на полях прусских и австрийских, в степях российских. Теперь, замученные, попали они в подвалы. Их засадили крепко, морили, чтобы отнять силы. Из подвалов их брали и убивали.

Ну, вот. В зимнее дождливое утро, когда солнце завалили тучи, в подвалы Крыма свалены были десятки тысяч человеческих жизней и дожидались своего убийства. А над ними пили и спали те, что убивать ходят. А на столах пачки листков лежали, на которых к ночи ставили красную букву... одну роковую букву. С этой буквы пишутся два дорогих слова: Родина и Россия. "Расход" и "Расстрел" - тоже начинаются с этой буквы. Ни Родины, ни России не знали те, что убивать ходят.

(с) И. Шмелёв
Крым, 1920-1921


Убийства сделались массовыми. Офицеров, живых, завязывали в мешки, прикрепляли к их ногам тяжесь и бросали в прорубь. Иногда же их собирали в кучу на корабельном баке и из брандспойтов поливали горячим паром. По трупам нельзя было потом признать людей: кожа и мясо совершенно слезали с лиц.

(с) А. Куприн
Гельсингфорс, 1917


Так мы идём с утра, 1-й Уланский полк. Идём к Березине.

Расступились тёмно-зелёные ели, и потянулось проржавленное болото. Кое-где, среди колючей травы, ещё алеет брусника. На болоте пасётся стадо. Мычат коровы. Пастух в дырявом тулупе тупо смотрит нам вслед.

- Откуда?
- Из Бухчи.
- Есть в Бухче красные?
- А может, и есть...
- Много?
- А может, и много...

Он снял картуз и лениво скребёт в затылке. Ему всё равно - белые или красные, царь, или мы, или коммунисты. Для него все чужие, все незваные гости. Он родился в лесу, в лесу и умрёт.

(с) Б. Савинков (В. Ропшин)
1918


Это было время голода. Сам я ел очень плохо, но не было времени думать об этом.

Семья садовника питалась липовым листом и ботвой овощей; в отдельной маленькой комнатке этой же квартиры жила старая учительница. Я узнал о её существовании только тогда, когда приехали увозить её тело. Она умерла от голода.

В это время от голода умирали многие. Не нужно думать, что это происходит внезапно. Человек умеет находить в своём положении много оттенков.

Я помню, как удивлялся в Персии, что курды, лишённые своих домов, живут в городе около стен его, выбирая места, где в стене есть хоть маленькая впадина, хоть на четверть аршина. Очевидно, им казалось, что так теплей.

И голодая, человек живёт так: всё суетится, думает, что вкусней, варёная ботва или липовый лист, даже волнуется от этих вопросов, и так, тихонечко погружённый в оттенки, умирает.

(с) В. Шкловский
Петроград, 1918


Да, жажда крови - это как бы чекистский алкоголизм. И это было везде, по всей России и не в одной России. Венгерские коммунисты во время кратковременного своего влыдычествавыказали примеры коммунистического "запоя". Одного человека вздёрнули на верёвке, но его ноги касались земли. Заведовавший казнью секретарь Бела Куна, Самуэль, приказал снять его, обрубить ноги и снова вздёрнуть. Это мне рассказывал очевидец.

(с) Князь С. Волконский
Москва, 1920


А поведение приговорённых?.. Какую удивительную книгу можно было бы составить, если бы только было возможно собрать материал, книгу, которую бы назвать: "Последние слова"... Один случай мне рассказывали. Был в Москве приговорён к расстрелу некто Виленкин. В то время расстреливали в Петровском парке. Когда его поставили, тот, кто командовал расстрелом, вдруг узнаёт в нём своего бывшего товарища по училищу. Он подходит к нему проститься и говорит:

- Уж ты, Саша, извини их, если они не сразу тебя убъют: они сегодня в первый раз расстреливают.

- Ну прости и ты меня, если я не сразу упаду: меня тоже сегодня в первый раз расстреливают...

(с) Князь С. Волконский
Москва, 1918


Профессора, учёные, исхудавшие музейные работницы, сняв перчатки, грели руки о дымящиеся кружки. Бережно, стараясь не расплескать, они несли драгоценную мутную жидкость, напиток из сухой моркови и земляничного листа, который мы называли чаем, каждый разворачивал свой пакетик с завтраком: кусочек пайкового хлеба, две картошки, сухую воблу.

- Морковь чрезвычайно питательна, - говорил один из учёных, разворачивая газетную бумагу, из которой показывались две тёмные варёные "каротели", - она вполне может заменить хлеб...

- Да, но её тоже не всегда можно достать. Вы знаете, моя жена делает замечательные лепёшки, она в ржаную муку прибавляет картофельные очистки и, когда может, - яблоко.

Я старалась не замечать этих голодных глаз, дрожащих, жадных рук...

Я приношу себе большей частью тоненький кусочек хлеба и воблу. Она твёрдая, её надо долго жевать, и потому на время исчезает чувство голода, а главное, после солёного можно влить в себя большее количество чая.

(с) Александра Львовна Толстая
1918


Бумажные клочки, исписанные карандашом, - вот всё, что мне осталось от мужа... В них он вложил всю свою нежность, всю надежду и... душевную усталость.

1 января пришёл новый 1919 год на смену старому - страшному. А мы всё жили надеждой. Причин надеяться не было, цеплялись мы за жизнь инстинктивно.

(с) Княгиня Ольга Палей
1919


Зима 19\20-го года. Очень холодная, очень голодная, очень чёрная зима.

Я каждый день возвращаюсь, поздно вечером, из "Института живого слова", одна. По совершенно безлюдным, тёмным - "хоть глаз выколи" - страшным улицам. Грабежи стали бытовым явлением. С наступлением сумурек грабили всюду. В тишине, в полной темноте иногда доносились шаги шедшего впереди. Я старалась приблизиться к нему. Мне в голову не приходтло, что сейчас может вспыхнуть свет электрического фонарика и раздастся грозное: "Скидывай шубу!" - мою котиковую шубу с горностаевым воротничком. Я её очень любила. Не как вещь, а как живое существо, и называла её "Мурзик".

(с) И. Одоевцева
1920


22 января, понедельник

Всю ночь длились пьяные погромы. Опять! Пулемёты, броневики. Убили человек 120. Убитых тут же бросали в канал.

Сегодня Ив. Ив. пришёл к нам хромой и расшибленный. Оказывается, выходя из "Комитета безопасности" (о, ирония!), что на Фонтанке, в 3 часа дня (и день - светлый), он увидел женщину, которую тут же грабили трое в серых шинелях. Не раздумывая, действуя как настоящий человек, он бросился защищать рыдавшую женщину, что-то крича, схватил серый рукав... Один из орангутангов изо всей силы хляснул Ив. Ив., так что он упал на решётку канала, а в Фонтанку полетело его pince-nez и шапка. Однако, в ту же минуту обезьяны кинулись наутёк, забыв про свои револьверы... Да, наполовину "заячья падаль", наполовину орангутаньё.

Отбитую женщину Ив. Ив. усадил в трамвай, сам поехал, расшибленный, домой.

(с) З. Гиппиус
1918


Однажды в московском зоопарке умер верблюд, и его мясо было распределено между голодными жителями города. Тётя Нина получила небольшую долю, и я приготовила из этого мяса обед. Мясо лошадей было деликатесом, и иногда мы могли его раздобыть.
...
Вскоре мы узнали, что отец вместе с другими, занимавшими высокие государственные посты, был расстрелян в ночь с 13 на 14 сентября 1919 года.
...
Вскоре вышел новый декрет - каждый красный солдат может выбрать себе по вкусу подругу и делать с ней всё, что захочет.

(с) И. Голицина
1919


Есть хочется. А хлеба нет.
Я это знал в Москве забытой,
В Москве когда-то знаменитой,
Где саранча бесовской свитой,
Засев, сидит уж много лет.
Я голоден. И хлеба нет.

Работаю. Чуть брезжит свет.
Работаю. Изнемогаю.
...............................................
Терпенью пленника нет краю.
Надеюсь. Жду. Томлюсь. Сгораю.
Я есть хочу. Но хлеба нет.

Последний дорогой предмет
Давно уж продан лиходеям.
Опутаны бесовским змеем,
Мы стынем. Низимся. Немеем.
Ничей к нам не дойдёт привет,
И голодно. И хлеба нет.

А тут же рядом тот же бред.
Жена. Сестра. И мать. И дети.
В одной холодной жалкой клети
В тисках единой цепкой сети.
Я в теле чувстыую скелет.
Хоть корку хлеба. Хлеба нет.

(с) К. Бальмонт
1920


Весной 1919 года после голодной и холодной зимы свирепствовала дизентерия, гибли дети, гибли и взрослые. 1 июля умер наш первенец Павлинька. Потрясённые его смерью, не веря в возможность такого несчастья, мы шли за его гробом.

(с) Н. Анциферов
1919


Я поспешила в комнату мужа и обнаружила его беспомощно лежащим в постели. Его рана была настолько серьёзной, что он просто не мог двигаться. Он был окружён этими животными с их ужасными мордами, и у многих глаза были залиты кровью, не оставляя места для белков. "Теперь пришло наше время! - выкрикивали они. - Ты уже не можешь пить нашу кровь!" Под дулом револьвера они приказали ему встать и следовать за ними.

(с) Мапия Барятинская
1918


Убитые! Раненые! Как мы привыкли к этим словам. Никого они не смущают и ни у кого не вызывают возгласа: “Какой ужас! Какое горе!”

Раненые и убитые – это слова нашего быта. И сами мы… вполне можем стать и ранеными, и убитыми.

(с) Тэффи
1919

(часть первая)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 41 comments