Дон (dr_eburg) wrote,
Дон
dr_eburg

Categories:

Революционные хроники. Часть 1.

В продолжение разговора.

Скоро исполнится девяносто один год октябрьскому перевороту или же Великой Октябрьской социалистической революции – кому как угодно. Время всё больше заносит события ушедших дней песком, покрывает патиной и туманом, ставя 1917-ый год в один ряд c восстанием стрельцов и Смутой. Мне захотелось взглянуть на данный период истории России не с высоты прошедших лет и приобретённого знания, но глазами современников; не с позиций государственных и исторически значимых, но как на нечто, происходящее у тебя за окном, здесь и сейчас; с нулевой отметки над уровнем этого свинцового моря. Революция не теоретически-отвлечённая, но твоя, личная.

В качестве эпиграфа:

…дай всем этим современным высшим учителям полную возможность разрушить старое общество и построить заново, - то выйдет такой мрак, такой хаос, нечто до того грубое, слепое и бесчеловечное, что всё здание рухнет под проклятиями человечества, прежде, чем будет завершено.

(с) Ф. Достоевский
1873

Теперь слово очевидцам:

- Никогда Ленину не быть диктатором. Пузатый и плешивый. Уж скорее мог бы Савинков.

(с) Ф. Сологуб в разговоре с Д. Мережковским
лето 1917-го года


А потом было третье ноября.

Каин России, с радостно-безумным остервенением бросивший за тридцать сребреников всю свою душу под ноги дьявола, восторжествовал полностью.
Москва, целую неделю защищаемая горстью юнкеров, целую неделю горевшая и сотрясавшаяся от канонады, сдалась, смирилась.

Все стихло, все преграды, все заставы божеские и человеческие пали - победители свободно овладели ею, каждой ее улицей, каждым ее жилищем, и уже водружали свой стяг над ее оплотом и святыней, над Кремлем. И не было дня во всей моей жизни страшнее этого дня, - видит Бог, воистину так!

После недельного плена в четырех стенах, без воздуха, почти без сна и пищи, с забаррикадированными стенами и окнами, я, шатаясь, вышел из дому, куда, наотмашь швыряя двери, уже три раза врывались, в поисках врагов и оружия, ватаги "борцов за светлое будущее", совершенно шальных от победы, самогонки и архискотской ненависти, с пересохшими губами и дикими взглядами, с тем балаганным излишеством всяческого оружия на себе, каковое освящено традициями всех "великих революций".

Вечерел темный, короткий, ледяной и мокрый день поздней осени, хрипло кричали вороны. Москва, жалкая, грязная, обесчещенная, расстрелянная и уже покорная, принимала будничный вид.

Поехали извозчики, потекла по улицам торжествующая московская чернь. Какая-то паскудная старушонка с яростно-зелеными глазами и надутыми на шее жилами стояла и кричала на всю улицу:

- Товарищи, любезные! Бейте их, казните их, топите их!

(с) И. Бунин
о событиях 1917-го года



2-ГО НОЯБРЯ

Семь дней и семь ночей Москва металась
В огне, в бреду. Но грубый лекарь щедро
Пускал ей кровь - и, обессилев, к утру
Восьмого дня она очнулась. Люди
Повыползли из каменных подвалов
На улицы. Так, переждав ненастье,
На задний двор, к широкой луже, крысы
Опасливой выходят вереницей
И прочь бегут, когда вблизи на камень
Последняя спадает с крыши капля...
К полудню стали собираться кучки.
Глазели на пробоины в домах,
На сбитые верхушки башен; молча
Толпились у дымящихся развалин
И на стенах следы скользнувших пуль
Считали. Длинные хвосты тянулись
У лавок. Проволок обрывки висли
Над улицами. Битое стекло
Хрустело под ногами. Желтым оком
Ноябрьское негреющее солнце
Смотрело вниз, на постаревших женщин
И на мужчин небритых. И не кровью,
Но горькой желчью пахло это утро.

(с) В. Ходасевич
1918 (о событиях 1917-го года)


Вломились молодые солдаты с винтовками в наш вестибюль – требовать оружие. Всем существом понял: что такое вступление скота и зверя победителя в город. “Вобче, безусловно!” Три раза приходили, вели себя нагло. Выйдя на улицу после этого отсиживания в крепости – страшное чувство свободы (идти) и рабства. Лица хамов, сразу заполнивших Москву, потрясающе скотски и мерзки. День тёмный, грязный. Москва мерзка как никогда. Ходил по переулкам возле Арбата. Разбиты стёкла и т.д. Назад по Поварской – автомобиль взял белый гроб из госпиталя против нас.

Заснул около семи утра. Сильно плакал. Восемь месяцев страха, рабства, унижений, оскорблений! Этот день венец всего! Разгромили людоеды Москву!

(с) И. Бунин
4 ноября 1917-го года

(Трудно выбирать из “Окаянных дней” – хочется процитировать всю книгу. Д.)


…Я попал из деревни в Москву побеждённую, - под ранним зимним снегом, с сумрачным карканьем ворон на крестах церквей, с разрытою кое-где мостовой, чуть не со следами запёкшейся крови. Впрочем, снежок всё заметал – вводил в страшную зиму голода, холода, примусов, разобранных заборов.

(с) Б. Зайцев
конец 1917-го года


Наших дедов мечта невозможная,
Наших героев жертва острожная,
Наша молитва устами несмелыми,
Наша надежда и воздыхание,-
Учредительное Собрание,-
Что мы с ним сделали...?

(с) З. Гиппиус
12 ноября 1917


Недавно в поездке в Москву и Саратов мне пришлось видеть воочию то, что больше я не хотел бы видеть.

Я видел, как толпы бьют стёкла в поездах, видел, как бьют людей. Видел разрушенные и обгоревшие дома в Москве… Видел голодные хвосты у лавок. Затравленных и жалких офицеров, видел газетные листки, где пишут в сущности об одном: о крови, которая льётся и на юге, и на западе, и на востоке.

Идёт новый год. Целую тебя крепко.
Твой брат Михаил.

(с) М. Булгаков в письме к Н. Булгаковой-Земской
31 декабря 1917-го года


ТРИХИНЫ

"Появились новые трихины".
Ф. Достоевский

Исполнилось пророчество: трихины
В тела и дух вселяются людей.
И каждый мнит, что нет его правей.
Ремесла, земледелия, машины

Оставлены. Народы, племена
Безумствуют, кричат, идут полками.
Но армии себя терзают сами,
Казнят и жгут: мор, голод и война.


(с) М. Волошин
1917


В силу целого ряда условий у нас почти совершенно прекращено книгопечатание и книгоиздательство, и в то же время одна за другой уничтожаются ценнейшие библиотеки. Вот недавно разграблены мужиками имения Худекова, Оболенского и целый ряд других имений. Мужики развезли по домам все, что имело ценность в их глазах, а библиотеки - сожгли, рояли изрубили топорами, картины - изорвали. Предметы науки, искусства, орудия культуры не имеют цены в глазах деревни, можно сомневаться, имеют ли они цену в глазах городской массы.

Вот уже почти две недели каждую ночь толпы людей грабят винные погреба, напиваются, бьют друг друга бутылками по башкам, режут руки осколками стекла и, точно свиньи, валяются в грязи, в крови. Во время винных погромов людей пристреливают, как бешеных волков, постепенно приучая к спокойному истреблению ближнего.

В "Правде" пишут о пьяных погромах как о "провокации буржуев", что, конечно, ложь, что красное словцо, которое может усилить кровопролитие. Развивается воровство, растут грабежи, бесстыдники упражняются во взяточничестве…; темные люди, собравшиеся вокруг Смольного, пытаются шантажировать запуганного обывателя. Грубость представителей "правительства народных комиссаров" вызывает общие нарекания, и они - справедливы. Разная мелкая сошка, наслаждаясь властью, относится к гражданину как к побежденному…

(с) М. Горький
20 декабря 1917-го года


Везде может жить человек, и я сама видела, как смертник, которого матросы тащили на лёд расстреливать, перепрыгивал через лужи, чтобы не промочить ноги, и поднимал воротник, закрывая грудь от ветра. Эти несколько шагов своей жизни инстинктивно стремился он пройти с наибольшим комфортом.

(с) Тэффи
о событиях 1918-го года


Революция шла полным ходом. Власть обосновалась, укрепилась как будто и окопалась в своих твердынях, оберегаемая милиционерами, чекистами и солдатами, но жизнь, материальная жизнь людей, которым эта власть сулила счастье, становилась всё беднее и тяжелее. Покатилась жизнь вниз. В городах уже показался призрак голода. На улицах, поджав под стянутые животы все четыре ноги, сидели костлявые лошади без хозяев. Сердобольные граждане, доставая где-то клочок сена, тащили его лошади, подсовывая ей этот маленький кусочек жизни под морду. Но у бедной лошади глаза были уже залиты как бы коллодиумом, и она уже не видела и не чувствовала этого сена – умирала… А поздно ночью или рано утром какие-то обыватели из переулков выходили с перочинными ножиками и вырезали филейные части лошади, которая, конечно, уже не знала, что всё это делается не только для блага народа, но и для её собственного блага…

(с) Ф. Шаляпин
1917-1918


Я не могу успокоить Аду <дочь>. Я слишком истощена и совсем ослабела. Мать вспоминает, что знаменитый певец Шаляпин пользуется неслыханной привиленией: ему позволено держать корову…

Мои родители дружны с Шаляпиным. Я иду к нему. По дороге мне встречаются крестьянин с лошадью. Я, поражённая, останавливаюсь, почти уверенная, что у меня галлюцинация; дело в том, что лошади практически исчезли из городского пейзажа: конина стала деликатесом.

Рядом со мной останавливаются другие. В их глазах алчный блеск; то, что плетётся вниз по улице, - бродячий скелет, и ему давно пора на живодёрню.

Лошадь грохается. Потребовались секунды: ещё задолго до последнего вздоха люди рвут и раздирают в куски тощего одра. Крестьянин кричит и ругается. Двое мужчин бьют его.

(с) О. Чехова
о событиях 1918-го года


Кто из петербуржцев
Забудет 18-й год?!
Над дохлым лошадьём вороны кружатся.
Лошадь за лошадью падает на лёд.
Заколачиваются улицы ровные.
Хвостом виляя
на перекрёстках
собаки дрессированные
просили милостыню, визжа и лая.
Газетам писать не хватало духу –
но это передавалось изустно:
старик
удушил
жену-старуху
и ел частями.
Злился –
невкусно.
Слухи такие
и мрущим от голода,
и сытым сумели глотки свесть.
Из каждой пОры огромного города
росло ненасытное желание есть.

(с) В. Маяковский
1921


Был Николаша –
Были у нас хлеб и каша.
Пришли большевики –
Не стало ни хлеба, ни муки.

(московская поговорка 18 г).

(с) из дневников М. Цветаевой
1918


“Наши” уехали в экспедицию, сулили сахарные россыпи и жировые залежи, проездили два месяца и привезли… мороженую картошку! По три пуда на брата. Первая мысль: как довезти? Вторая: как съесть? Три пуда гнили.

Картошка в подвале, в глубоком непроглядном склепе. Картошка сдохла, и её похоронили, а мы, шакалы, разроем и будем есть. Говорят привезли здоровую, но потом вдруг кто-то “запретил”, а пока запрет сняли, картошка, сперва замёрзнув, затем оттаяв, сгнила. На вокзале пролежала три недели.

Бегу домой за мешками и санками.

Картошка на полу: заняла три коридора. В конце, более защищённом, менее гнилая. Но иного пути к ней, кроме как по ней же, нет. И вот: ногами, сапогами… Как по медузьей горе какой-то. Брать нужно руками: три пуда. Не оттаявшая слиплась в чудовищные гроздья. Я без ножа. И вот, отчаявшись (рук не чувствую) – какую попало: раздавленную, мороженую, оттаявшую… Мешок уже не вмещает. Руки, окончательно окоченев, не завязывают. Пользуясь темнотой, начинаю плакать.

Обратный путь с картошкой. Сначала беснующимися коридорами, потом сопротивляющейся лестницей, - слёзы или пот на лице, не знаю.

И не знаю, дождь иль слёзы
На лице горят моём

Всё, вплоть до лица, в подтёках. Я не лучше собственного мешка. Мы с картошкой сейчас – одно.

(с) из дневников М. Цветаевой
1918


А потом разразилась революция. Тётушки умерли одна за другой… В дом входили рабочие и описывали вещи. Всё менялось, перемещалось, било, скользило, утрачивалось и нападало.

(с) О. Мочалова
о событиях 1918-го года


Исстари уж в народе было замечено, что при всякой большой перемене жизни старики один за другим начинают убираться на покой.

(с) П. Романов
circa 1918


Вспомнился мерзкий день с дождём, снегом, грязью, - Москва, прошлый год, конец марта. Через Кудринскую площадь тянутся бедные похороны - и вдруг, бешено стреляя мотоциклетом, вылетает с Никитской животное в кожаном картузе и кожаной куртке, на лету грозит, машет огромным револьвером и обдаёт грязью несущих гроб:

- Долой с дороги!

Несущие шарахаются в сторону и, спотыкаясь, тряся гроб, бегут со всех ног. А на углу стоит старуха и, согнувшись, плачет так горько, что я невольно приостанавливаюсь и начинаю утешать, успокаивать. Я бормочу: - "Ну будет, будет, Бог с тобой!" - спрашиваю: - "Родня, верно, покойник-то?" А старуха хочет передохнуть, одолеть слёзы и наконец с трудом выговаривает:

- Нет... Чужой... Завидую...

(с) И. Бунин
22 апреля 1919-го года


…трудно очень жить стало, так трудно, что просто иногда завидно – мёртвому завидно: не могу я быть ни палачом, ни мстителем, ни грозным карающим судьёй, и вся эта резкость “революционного” взвива меня ранит и мне больно – моей душе больно.

(с) А. Ремизов
1917


Весёлый солнечный день догорал. Оживлённые улицы, народ, снующий из магазина в магазин… И вдруг чудная, невиданная картина, точно сон о забытой жизни, - такая невероятная. Радостная и даже страшная: в дверях кондитерской стоял офицер с погонами на плечах и ел пирожное! Офи-цер, с по-го-на-ми на плечах! Пи-рож-ное! Есть ещё на свете русские офицеры, которые в яркий солнечный день могут стоять а улице с погонами на плечах. Не где-нибудь в подвале, затравленный, как зверь, закутанный в бумазейное тряпьё, больной, голодный, самоё существование которого – трепет и смертная угроза для близких…

И вот – день, солнце, и народ кругом, и в руке невиданная, неслыханная, легендарная штука – пирожное!

Закрыла глаза, открыла. Нет, не сон. Значит – жизнь. Но как всё это странно…

Может быть, мы так отвыкли, что и войти в эту жизнь не сумеем…

(с) Тэффи
1918, Киев


Стук в дверь. Слетаю, отпираю. Чужой человек в папахе. Из кофейного загара – белые глаза. (Потом рассмотрела: голубые.) Задыхается.

- Вы Марина Ивановна Цветаева?
- Я.
- Ленин убит.
- О!!!
- Я к вам с Дону.

Ленин убит и Серёжа жив! Кидаюсь на грудь.

(с) из дневников М. Цветаевой
1918


Столпы, радетели, водители
Давно в бегах.
И только вьются согласители
В своих Це-Ках.
Мы стали псами подзаборными,
Не уползти.
Уж разобрал руками чёрными
Викжель – пути.

(с) З. Гиппиус
1919


21 июля – Печать смерти продолжается. В деревнях умирает с голоду по 1-2 человека в доме. Хлеба нет с Пасхи. Не сеют (съели). Красноармейцы говорят, что то, что есть, будут делить (но нет почти ничего). Едят тухлую капусту и тухлую солёную рыбу. – Красноармеец, его морда, штаны и семячки. – Так и будет (вымирание и т.д.), пока всё будет тянуть на государство, церковь, цивилизацию, “культуру”, национальность, и т.д. Очень тяжело, безвыходно ли?

(с) из записных книжек А. Блока
1918


- Ну, финотдел этот пройдёте, медицинский отдел пройдёте, охрану материнства с младенчеством пройдёте и мимо санитарного с уголовной комиссией, не доходя до собеса, сверните к народному хозяйству, напротив его ещё большая вывеска земельного отдела висит; как её увидите, так ещё домов пяток пройдёте и прямо упрётесь в культпросвет; рядом с ним будет секция какая-то, господь её знает, забыла, а рядом с секцией и есть упродком.

(с) П. Романов
1918


Чрезвычайная Следственная Комиссия – так церемонно называлась когда-то ЧК – ещё не достигла высот последующего совершенства, оставались какие-то убогие щели и лазейки, чрез которые проникало порой незаконное дуновение свежего воздуха, и ничтожная, ещё не расстрелянная горсть инакомыслящих и инаковерующих, упорствующих, раскольников, непримиримых и духоборов или, по новой терминологии, гнилых интеллигентов, в безнадежном отчаянии хваталась за каждый призрак, за каждый мираж, за всё, что на один короткий миг казалось подавленному воображению ещё возможным и, рассудку вопреки, осуществимым…

(с) Дон-Аминадо
о событиях 1918-го года


“Весело и радостно в клубе имени товарища Троцкого. Большой зал бывшего Гарнизонного Собрания, где раньше ютилась свора генералов, сейчас переполнен красноармейцами. Особенно удачен был последний концерт. Сначала исполнен был «Интернационал», затем товарищ Кронкарди, вызывая интерес и удовольствие слушателей, подражал лаю собаки, визгу цыпленка, пению соловья и других животных, вплоть до пресловутой свиньи...”

(с) газета “Одесский Коммунист”
1919


… мы шли с Сологубом в Замоскворечье. Небо протекает узкой лентою над головой, черны, угрюмы дома. На перекрёстке костёр, греются милиционеры. На углу Красной площади дохлая лошадь.

- Проклятая жизнь. Проклятая жизнь. Как при Гришке Отрепьеве. Жизнь как при Гришке Отрепьеве.

Сологуб поднял меховой воротник, пенсне запотело. Шагает неторопливо.

- Как при Гришке Отрепьеве.

Василий Блаженный, Красная площадь…Туман от мороза, скрип валенок наших, чернота в золоте неба, дальний выстрел, багровый костёр сзади.

(с) Б. Зайцев
1921


ПЕТРОГРАД, 1919

И мы забыли навсегда,
Заключены в столице дикой,
Озера, степи, города
И зори родины великой.
В кругу кровавом день и ночь
Долит жестокая истома...
Никто нам не хотел помочь
За то, что мы остались дома,
За то, что, город свой любя,
А не крылатую свободу,
Мы сохранили для себя
Его дворцы, огонь и воду.

Иная близится пора,
Уж ветер смерти сердце студит,
Но нам священный град Петра
Невольным памятником будет.

(с) А. Ахматова
1919


В Союз московских писателей

Сергея Александровича Есенина

Заявление

Прошу Союз писателей выдать мне удостоверение для местных властей, которое оберегало бы меня от разного рода налогов на хозяйство и реквизиций. Хозяйство моё весьма маленькое (лошадь, две коровы, несколько мелких животных и т.д.), и всяческий налог на него может выбить меня из колеи творческой работы, то есть вполне приостановить её, ибо я, не эксплуатируя чужого труда, только этим и поддерживаю жизнь моей семьи.

С. Есенин

Село Константиново, Федякинской вол., Рязянской губ. И уез.

(с) С. Есенин
декабрь 1918-го года


Мы плохо знаем, как живет современная деревня, лишь изредка и случайно доносятся из глубины России голоса ее живых людей - вот почему я нахожу нужным опубликовать нижеприводимое письмо, полученное мною на днях.

"Глубокоуважаемый друг и товарищ!" Затем следует несколько строк дружеских излияний, а суть письма - вот какова:

"Нового у нас в селе за последнее время очень много, в особенности за прошлую неделю. 3 и 4 апреля пришлось пережить нам всем, Басьцам, весьма тяжелое время в нашей жизни, а именно: 3 апреля к нам, в село Баську, приезжали красногвардейцы, около трехсот человек, которые ограбили всех состоятельных домохозяев, то есть взяли контрибуцию, с кого тысячу, с кого две и до шести тысяч рублей; всего с нашего села собрали 85 350 руб., которые и увезли с собой; а сколько, кроме того, ограбили разного добра у наших граждан, хлебом, мукою, одеждой и проч., то тем и подсчета вести нет возможности, а у Сергея Тимофеевича взяли жеребца, но только не пришлось им воспользоваться, только доехали до села Толстовки, он и пал, около церкви. А сколько пороли нагайками людей, трудно и описать, и так сильно пороли, что от одного воспоминания волосы дыбом становятся, это прямо ужасно! Эти два дня провели наши Басьцы в таком страхе, что всех ужасов описать не хватит сил. Всем казалось, что легче пережить муки ада, нежели истязания этих разбойников.

Больше особых новостей в нашем селе нет, а в Барановке, Болдасьеве и Славкине после отъезда красной гвардии по примеру этих разбойников сами, беднейший класс, начали грабить состоятельных граждан своего села, даже делают набеги на другие села в ночное время. Словом, здесь жизнь становится невыносимой. Затем до свиданья, ждем вас в гости, а пока - будьте здоровы".

(с) М. Горький
18 мая 1918-го года


Когда настала неделя анархистов и через каждые 20 минут где-нибудь в городе лопалась бомба – очень громкая и безопасная, на стенах Феодосии можно было видеть единственную в своём роде прокламацию:

“Товарищи! Анархия в опасности! Защищайте Анархию!”

Но анархия была на следующий день раздавлена, сотня анархистов-практикантов была вывезена под Джанкой и там расстреляна, а на месте прокламации было наклеено мирное объявление:

“Революционные танц-классы для пролетариата, со спиртными напитками”.

(с) М. Волошин
1918, Феодосия


Анархист с меня стащил
Полушубок тёткин.
Ах, тому ль его учил
Господин Кропоткин!

(с) куплет 1919-го года


Трамвай набит до невозможности.
- Господа, подвиньтесь!
Красноармеец, оборачиваясь:
- Господа под Гатчиной легли.
Баба с места:
- То-то и есть: господа легли, а одни хамы остались.
- А ты тише! Держи язык за зубами! А то знаешь: долго разговаривать с тобой не будем.
- Ишь какой выискался! И не боюсь я тебя. Что ж, останови трамвай, выведи меня и расстреляй! Такую жизнь сделали, только смерти и просишь.

(с) А. Ремизов
о событиях 1918-го года, Петроград


Был А. М. Федоров. Был очень приятен, жаловался на свое бедственное положение. В самом деле, исчез последний ресурс - кто же теперь снимет его дачку? Да и нельзя сдавать, она теперь "народное достояние". Всю жизнь работал, кое-как удалось купить клочок земли на истинно кровные гроши, построить (залезши в долги) домик - и вот оказывается, что домик "народный", что там будут жить вместе с твоей семьей, со всей твоей жизнью какие-то "трудящиеся". Повеситься можно от ярости!

(с) И. Бунин
19 апреля 1919-го года


Когда же я изредка делал попытки почерпнуть из социалистических книжек какие-нибудь знания, то мне на первой же странице становилось невыразимо скучно и даже, каюсь, противно. Так я и презрел социалистическую науку… А жалко! Будь я в социализме учёнее, знай я, что в социалистическую революцию я должен потерять всё до последнего волоса, я, может быть, спас бы не одну сотню тысяч рублей, заблаговременно переведя за границу русские революционные рубли и превратив их в буржуазную валюту.

(с) Ф. Шаляпин


Станции были пустые, грязные, с наскоро приколоченными украинскими надписями, казавшимися своей неожиданной орфографией и словами произведением какого-то развесёлого анекдотиста…

На вокзалах буфеты и уборные закрыты. Видно было, что волна народного гнева только что прокатилась, а просветлёное население ещё не вернулось к будничному, земному и человеческому. Всюду грязь и смрад, и тщетно взывало начальство к “чоловикам” и “жинкам”, указывая им мудрые, старые правила вокзального обихода, - освобождённые души были выше этого.

(с) Тэффи
о событиях 1918-го года


31 декабря. – Слух о закрытии всех лавок (из лавки). Нет предметов первой необходимости. Что есть – сумасшедшая цена. – Мороз. Какие-то мешки несут прохожие. Почти полный мрак. Какой-то старик кричит, умирая с голоду. Светит одна ясная и большая звезда.

(с) из записных книжек А. Блока
1918


Голод, тьма, постоянные обыски, ледяной холод, тошнотворная, грузная атмосфера лжи и смерти, которй мы дышали, - всё это было несказанно тяжело. Но ещё тяжелее – ощущение полного бессилия, полной невозможности какой бы то ни было борьбы с тем, что вокруг нас происходило; мы все точно лежали где-то, связанные по рукам и ногам, с кляпом во рту, чтоб и голоса нашего не было слышно.

(с) З. Гиппиус
о событиях 1918-1919 годов


Вдали от бранного огня
Вы видите, как я тоскую.
Мне надобно судьбу иную —
Пустите в Персию меня!
Наш коммисариат закрылся,
Я таю, сохну день от дня,
Взгляните как я истомился, —
Пустите в Персию меня!
На все мои вопросы: “Хуя!” —
Вы отвечаете, дразня,
Но я Вас, право, поцелую,
Коль пустят в Персию меня.

(с) Н. Гумилёв
8 января 1918 года


В комиссариате:
Я, невинно: “А трудно это – быть инструктором?”
Моя товарка по комиссариату, эстонка, коммунистка: “Совсем не трудно! Встанешь на мусорный ящик – и кричишь, кричишь, кричишь…”

(с) из дневников М. Цветаевой
1918


В течение месяца большевики были крайне правой партией порядка. Местные “буржуи” молили Бога: “Дай, Бог, только, чтобы наши большевики продержались”. Благодаря борьбе с более левыми партиями, большевикам было некогда заняться собственными делами – т.е. истреблением буржуев.

Иногда наведывался миноносец из Севастополя и спрашивал: “Что, ваши буржуи до сих живы? Вот мы сами с ними управимся”. На что председатель совета – портовый рабочий, зверь зверем, - отвечал с неожиданной государственной мудростью:

“Здесь буржуи мои, и никому другому их резать не позволю”.

(с) М. Волошин
1918, Феодосия


В "Одесском Набате" просьба к знающим - сообщить об участи пропавших товарищей: Вали Злого, Миши Мрачного, Фурманчика и Муравчика... Потом некролог какого-то Яшеньки:

"И ты погиб, умер, прекрасный Яшенька... как пышный цветок, только что пустивший свои лепестки... как зимний луч солнца... возмущавшийся малейшей несправедливостью, восставший против угнетения, насилия, стал жертвой дикой орды, разрушающей все, что есть ценного в человечестве... Спи спокойно, Яшенька, мы отомстим за тебя!"

Какой орды? За что и кому мстить? Там же сказано, что Яшенька - жертва "всемирного бича, венеризма".

(с) И. Бунин
21 мая 1919-го года


- А куда иттить-то?
- А чума его знает. Таскают, таскают народ…
- Не таскают и не чума их знает, а предлагают всем сознательным гражданам идти на праздник труда.
- А добровольно идти или обязательно?
- Добровольно. С квартиры по одному человеку.

(с) П. Романов
1920


Приговор приготовили, разумеется, загодя, но ему надо было дать характер воли народа. Решили сделать это, “поднять массы”.

Молочница, носившая нам молоко, была тоже из масс. Накануне дня манифестации сказала моей жене:

- Завтра, барыня, прямо все пойдём. Вся Москва.
- Куда же это?
- И со знамёнами, с флагами. Этих вот, как их там… чтобы требовать наказания.
- А что они тебе?
- Да мне-то ничего. А так, что сказано: кто пойдёт, тому калоши выдадут. А достань-ка ныне калоши!

Шли люди в кепках и юноши, отряд голоногих спортсменов, работницы, служащие, несли плакаты, знамёна, флаги. И везде одно: “Смерть! смерть! смерть!”

(с) Б. Зайцев
1921

(часть вторая)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 80 comments