Дон (dr_eburg) wrote,
Дон
dr_eburg

Category:

- Пап! Я тебя внизу подожду-у!..



(город город город нельзя выпускать из петли этот город улицы и площади что-то значат они часть города а город знает – здесь все случилось … кх-х-хшш … этот город . все случилось здесь . все есть здесь . все будет хорошо . нет все есть хорошо . я здесь … все опять будет/я знаю /будет /не может не быть или быть иначе)

Этот чужой некогда город уже давно стал привычен для него, как становится привычной читанная в книжках чья-то там тюремная дантес-камера, как становится привычным мир, единственный мир, что один остался из мечтавшихся и реальных многих миров, единственная реальность, откуда и можно уйти, но уйти, лишь оставив там прежнего себя и взяв наружу только тоненькую свинячью шкурку. Он ел в этом городе, он пил в этом городе, он спал там. Где нельзя было есть, пить и спать, где все случилось.



Сначала он точно знал, что нужно удержать в памяти это последнее “ду-у!”, лишь только удержать звук, тональность и особенно громкость, потому что от громкости все и зависит, а тогда можно потихоньку от этого звука раскрутить ниточку и вернуться в раньше, в то самое раньше, где Доча нетерпеливо поскребла поджившую царапину на своей костлявой коленке, повертелась и поскучала, подпрыгнула почти до самого потолка, прокрутилась перед зеркалом балериной, схватила свой надувной круг с лупоглазой Русалочкой и, ссыпаясь мелким горохом по лестнице, крикнула ему в дверь:

- Пап!!!…



Он испугался, когда понял, что город стал привычен. Испугался себя, привыкшего к невозможному. Испугался того, что к этому можно привыкнуть, что больше всего ему просто хочется спать.



Неизвестность.



Ну?! Что случилось? Ну, правда, что?



Дура дурой и пахнет солнцем, коленку расцарапала вот. Ножки – спички, ручки – спички, брюшко зато достойное. Дура дурой. Доча. Жизнь. Свет. – Сейчас выходим! Подожди минутку, ерш! Что? Рыба это такая, не вертись, сейчас идем! …Фр-р-р! Ты спускайся, я сейчас!



Он пытался вспомнить первый кольнувший момент тревоги, это было важно – вспомнить первый момент. Не лестница, точно не лестница, он и не шел даже по лестнице в тот день, он только потом ее проползал на коленях и спрашивал каждую ступеньку, он и не шел тогда по лестнице. Зачем? Он же на лифте тогда ехал. В фойе, около двери в буфет – вот! – точно, там это и было, он подумал, что купит в буфете минералки, очередь минут на десять, а Доча будет его искать и вдруг да напугается? но значит он знал, что она будет его искать, значит тогда еще он верил, что она там, значит не тогда он в первый раз … подумал … осмелился такое подумать … так! если он подумал, что такое возможно … так, а как еще было думать?! … по!!! до!!! жду-у!!!



Девятьсот шестьдесят восемь тысяч триста двадцать четыре оборота секундной стрелки. Надо каждое утро заводить часы, если остановятся – уже можно не искать, он сломал Систему.



Они говорят: “по прошествии такого долгого времени неизвестно, есть ли смысл”… Они даже не представляют, что это такое – “долго”. Щелк-щелк-щелк! по лестнице – это долго. Или даже не так – щелк-ЩЕЛК-щелк-ЩЕЛК по лестнице, она дура такая расшибла левую ножку маленькая когда была, а теперь вот каблучок снашивается слева, надо им сказать, что слева, если … если … нет, если просто спросят, надо сказать, что слева. Он никому никогда не расскажет, что злится на себя за эти “каблучки”, “сандалики” и “ножки”, но знает, что не может даже про себя в мыслях сказать: “каблуки”, “сандалии” и “ноги” – потому что это уже будет не про Дочу, а если он отпустится хоть на секунду, то будет поздно, он точно это знал теперь.



- Там жа-арко! Я купаться хочу!



Еще он пытался вспомнить, когда в первый раз он решился подумать, что лучше бы сказали уже точно и определенно и бесповоротно, чем прислушиваться к звуку каждой машины во дворе, чем молиться на каждый трезвон телефона, чем потихоньку в ночи спрашивать: “Ну?..” Это тоже важно, вспомнить теперь. Или понять, окончательно понять. Что лучше, думал он, потерять надежду или создать надежду? Если бы кто-то сказал: чтобы Доча вернулась, надо … он бы сделал, он был готов на все, он бы себя загрыз, но не говорит никто, но кто-то же знает? не может никто не знать.



Пойдем на пляж, надо будет зайти за телефон заплатить и неплохо бы молока на вечер, а мелкой мороженого по дороге домой, но статью бы еще закончить, печальная такая, эта буфетчица, да и вообще они тут на юге все с придурью, а вот юго-западная россия, она совсем не то что юго-восточная азия, не вертись уже!, скоро автобус, завтра в горы, завтра-завтра, после завтрака, сандалики свои надень только, а не шлепки…



Он не знал, когда позвонить жене.



Как ей сказать: - я не знаю, где Доча…



- Что? Говори громче!
- Доча наша… (мне нужно тебе что-то сказать…ты не волнуйся только…прилетай срочно…привет, милая…я знаю, все будет хорошо…не волнуйся пока, дай, я все расскажу сначала…Доча пропала…у нас все нормально было…все будет хорошо, я знаю…ты можешь прилететь?…мы сейчас идем в цирк и поесть потом, я с утра перезвоню…где-то внизу с подружками бегает…ты знаешь…я не знаю, как тебе сказать)



Он не мог отпуститься от города, веселого южного города, с чахлыми пальмами северной границы субтропиков, с придурками-фотографами, пьяными с утра со своими обезьянами, с вином из бочек и открытыми верандами, олеандрами и магнолиями, c вареной кукурузой от толстых теток, c предвыборными плакатами, нерусскими каракулями, ишаками и ослами, кретинами и мудаками, безмозглыми пидорасами, которые не понимают с первого слова, что, да, он ее отец, она только что была здесь, он только на пять минут наверху задержался, да, он уже обращался, да, он уже смотрел в номере, нет, она раньше не убегала из дома, нет, он не применял и не допускал, да, он готов подписать, да, он готов на все! не понимаете?!



Каждое чувство изнашивается и стирается, наступает усталость, от которой потом стыдно.



Вот уже в третий раз он смотрел на истертую и обтреханную казенную простыню с еле видным инвентарным номером, и подумалось вдруг, что “опознание” отличается от “познания” всего лишь крохотным игольным ушком маленькой и самодовольно-закругленной буковки. Если он пролезет в эту дырочку, если проползет по бесконечному туннелю буквы “о”, если протиснет голову, плечи и ботинки вслед за своим рассудком, то по ту сторону простыни будет… А что там будет? Другая жизнь, это понятно, это для дураков, он и так знает про другую жизнь. А вот что он хочет увидеть там, на другом берегу мелководного Стикса своей жизни? Что он там увидит в пропасти между простыней и оцинкованным столом?



Знать или продолжать не знать?



- Оппзнанне ешо рас, - смущенно говорил этот полный сил и жизни горец-милиционер.



В ноябре ему переслали письмо из гимназии: классная руководительница предупреждала, что с первого сентября обеды в гимназии подорожают на десять рублей.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 10 comments