October 14th, 2008

Революционные хроники. Часть 1.

В продолжение разговора.

Скоро исполнится девяносто один год октябрьскому перевороту или же Великой Октябрьской социалистической революции – кому как угодно. Время всё больше заносит события ушедших дней песком, покрывает патиной и туманом, ставя 1917-ый год в один ряд c восстанием стрельцов и Смутой. Мне захотелось взглянуть на данный период истории России не с высоты прошедших лет и приобретённого знания, но глазами современников; не с позиций государственных и исторически значимых, но как на нечто, происходящее у тебя за окном, здесь и сейчас; с нулевой отметки над уровнем этого свинцового моря. Революция не теоретически-отвлечённая, но твоя, личная.

В качестве эпиграфа:

…дай всем этим современным высшим учителям полную возможность разрушить старое общество и построить заново, - то выйдет такой мрак, такой хаос, нечто до того грубое, слепое и бесчеловечное, что всё здание рухнет под проклятиями человечества, прежде, чем будет завершено.

(с) Ф. Достоевский
1873

Теперь слово очевидцам:

- Никогда Ленину не быть диктатором. Пузатый и плешивый. Уж скорее мог бы Савинков.

(с) Ф. Сологуб в разговоре с Д. Мережковским
лето 1917-го года


А потом было третье ноября.

Каин России, с радостно-безумным остервенением бросивший за тридцать сребреников всю свою душу под ноги дьявола, восторжествовал полностью.
Москва, целую неделю защищаемая горстью юнкеров, целую неделю горевшая и сотрясавшаяся от канонады, сдалась, смирилась.

Все стихло, все преграды, все заставы божеские и человеческие пали - победители свободно овладели ею, каждой ее улицей, каждым ее жилищем, и уже водружали свой стяг над ее оплотом и святыней, над Кремлем. И не было дня во всей моей жизни страшнее этого дня, - видит Бог, воистину так!

После недельного плена в четырех стенах, без воздуха, почти без сна и пищи, с забаррикадированными стенами и окнами, я, шатаясь, вышел из дому, куда, наотмашь швыряя двери, уже три раза врывались, в поисках врагов и оружия, ватаги "борцов за светлое будущее", совершенно шальных от победы, самогонки и архискотской ненависти, с пересохшими губами и дикими взглядами, с тем балаганным излишеством всяческого оружия на себе, каковое освящено традициями всех "великих революций".

Вечерел темный, короткий, ледяной и мокрый день поздней осени, хрипло кричали вороны. Москва, жалкая, грязная, обесчещенная, расстрелянная и уже покорная, принимала будничный вид.

Поехали извозчики, потекла по улицам торжествующая московская чернь. Какая-то паскудная старушонка с яростно-зелеными глазами и надутыми на шее жилами стояла и кричала на всю улицу:

- Товарищи, любезные! Бейте их, казните их, топите их!

(с) И. Бунин
о событиях 1917-го года

Collapse )

Революционные хроники. Часть 2.

...Мой куоккальский дом, где Есенин провел ночь нашей первой встречи, постигла несколько позже (после смерти Есенина) та же участь. В 1918 году, после бегства Красной гвардии из Финляндии, я пробрался в Куоккалу (это еще было возможно), чтобы взглянуть на мой дом. Была зима. В горностаевой снеговой пышности торчал на его месте жалкий урод - бревенчатый сруб с развороченной крышей, с выбитыми окнами, с черными дырами вместо дверей. Обледенелые горы человеческих испражнений покрывали пол. По стенам почти до потолка замерзшими струями желтела моча, и еще не стерлись отметки углем: 2 арш. 2 верш., 2 арш. 5 верш., 2 арш. 10 верш. Победителем в этом своеобразном чемпионате красногвардейцев оказался пулеметчик Матвей Глушков: он достиг 2 арш. 12 верш. в высоту.

Вырванная из потолка с мясом висячая лампа втоптана в кучу испражнений. Возле лампы - записка: “Спасибо тебе за лампу, буржуй, хорошо нам светила”. Половицы расщеплены топором, обои сорваны, пробиты пулями, железные кровати сведены смертельной судорогой, голубые сервизы обращены в осколки, металлическая посуда - кастрюли, сковородки, чайники - доверху наполнена испражнениями. Непостижимо обильно испражнялись повсюду: на всех этажах, на полу, на лестницах, сглаживая ступени, на столах, в ящиках столов, на стульях, на матрасах, швыряли кусками испражнений в потолок. Вот еще записка: “Понюхай нашава гавна ладно ваняит”.

В третьем этаже - единственная уцелевшая комната. На двери записка: “Тов. командир” . На столе - ночной горшок с недоеденной гречневой кашей и воткнутой в нее ложкой.

...Руины моего дома и полуторадесятинный парк с лужайками, где седобородый Короленко засветил однажды в Рождественскую ночь окутанную снегом елку; где, гимназистом, я носился в горелки с Максимом Горьким и моей ручной галкой “Матрешкой” ; где я играл в крокет с Маяковским; где грызся о судьбах искусства с фантастическим военным доктором и живописцем Николаем Кульбиным; где русская литература творила и отдыхала, - исчезли для меня навсегда, как слизанные коровьим языком...

(с) Ю. Анненков
дневники 1918-го года


… мы с сестрой в Москве обзаводимся квартирантами: каждый угол во всех комнатах заполонён мешками с соломой и матрасами. Батареи полопались, водопровод отключён, уборные из-за сильных морозов вообще не функционируют. Воду для питья мы приносим из дальних источников.

Наши постояльцы не соблюдают даже простого порядка; вместо того чтобы отправлять свои естественные потребности в ведро, они беззаботно используют ближайший уголок в комнаие в качестве клозета. Когда температура в комнатах поднимается выше нуля, по всему дому распространяется адская вонь. Наши “гости” комментируют: “Ну, ничево…”

(с) О. Чехова
о событиях 1918-го года


По борьбе с грязью была объявлена неделя чистоты, и около советских бань стояла длинная очередь с узелками и вениками под мышками.

Ожидающие, нахохлившись под дождём и топчась по грязи, чтобы отогреть ноги, стояли, ожидая, когда откроется дверь и впустят следующую партию.

- Теперь мыть всех затеяли, вот каторга-то…
- Ведь что это за подлость: гонят народ силком да и только. Говорят, у кого расписки из бани не будет, тому обеда выдавать не будут.

(с) П. Романов
1920

Collapse )