May 6th, 2008

Found in translation (Лёгкости перевода)

Lie down, relax and you listen extremely well
I’ve been patient but now you can go to hell
Take a break, shut your mouth, get me out of jam
That’s it, frankly my dear I don’t give a damn.

When I’m with you it’s like a war
And it is you I’m fighting for
But I am spent, the battle’s gone
I grab my drink, I’m goin’ home
The battle’s gone, the fire’s out
There’s nothin’ left to talk about
But we’re still here, we going strong
And living on and on.

Pain will be pain and it is not worth talking of
This is fear, where is fear there’s no place for love
Take a break, shut your mouth, get me out of jam
That’s it, frankly my dear I don’t give a damn.

When I’m with you it’s like a war
And it is you I’m fighting for
But I am spent, the battle’s gone
I grab my drink, I’m goin’ home
The battle’s gone, the fire’s out
There’s nothin’ left to talk about
But we’re still here, we going strong
And living on and on.

[НЕБУНИН]

Кипса душу разбередила.

Убил Иван Алексеевич для меня всю русскую литератутру своего времени. Убил, в землю закопал и надпись написал – большую такую табличку: [НЕБУНИН]. За что ни возьмись теперь, не можешь удержаться от сравнения с эталоном, и сравнение не утешает. Думаешь, а как же вот “Санин”, к примеру? – вся прогрессивная молодёжь наизусть знала, гимназисты до хрипоты, до драки спорили, героя своего времени искали. Начинаешь читать Арцыбашева, а там на пятой странице закладка – НЕБУНИН. Ладно, а “Сивцев Вражек”? Любимая книга российской эмиграции, щемящая ностальгия, навек ушедшая Москва и прочие гитарные переборы в ночной тиши Пасси. Смотришь, а на обложке большими буквами пропечатано не Осоргин, а НЕБУНИН. Мережковский? Алданов? Красный граф? Ходасевич? Шмелёв? Всё интересно, всё читаешь с удовольствием, но однозначно - НЕБУНИН. Может, Зайцев? Действительно, Зайцев! Теплее, теплее, где-то рядом, чем-то похожим пахнуло, хорошим языком согрело… Но отчего же Вы так благостны, Борис Константинович? Нельзя же вот так всех скопом любить. Учитесь у Ивана Алексеевича трезвому отношению к миру.

Ладно, я знаю, как перехитрить это наваждение – достану с полки любимые вещи моего отрочества, здесь-то уж точно ошибки не будет. Достаю, перечитываю. Действительно, Передонов с Недотыкомкой всё так же хороши своим безумием, и семь повешенных висят всё так же ловко, но к детскому впечатлению начинает примешиваться критический скептицизм. Н-да. Удружил Князь, ничего не скажешь.

Вот поручика Ромашова я Ивану Алексееевичу ни за что не отдам, как он презрительно ни щурься – мой поручик! Другое дело, что поручик бродит по собранию сочинений практически в гордом одиночестве, лишь Александров немного поодаль - редкие купринские взлёты сильно разбавлены скукой, пошлостью и откровенной халтурой жене на сапоги.

А ну-ка, мы покажем Ивану Алексеевичу ремизовскую фигу! НЕБУНИН, говорите? Ещё как! То есть, абсолютно, то есть, с особым цинизмом. Поток мыслей, несвязная нечленораздельная юродивая словопись. Так не придумаешь, этому не научишься, это – Обезввелволпал (обезьянья-великая-и-вольная-палата), в эту палату просто так с улцы не попадёшь, в ней надо родиться. Бедный обезьяний царь Асыка Первый господин Ремизов! Не подходил Вам этот мир, неправильно он был для Вас сделан.

И конечно же – сатириконцы, милые сердцу грустные смехачи. Они и не хотели быть Иваном Алексеевичем, не претендовали даже, потому так уютно бывает посидеть с ними за столом в компании великолепной Тэффи, тонкого и ироничного Аверченко, простоватого и простодушного Саши Чёрного, умницы Дон-Аминадо, весёлого Бухова. Вот их-то Князь любил, тепло отзывался, насколько он умел это делать.

Эх, Иван Алексеевич, сейчас бы в тёплый и пыльный Грасс, в гости к Вам напроситься…